Щигры
В конце XVII века граница Московского государства отодвинулась южнее Курска. На южных рубежах государства несли службу сторожевые отряды. Потомки ратных людей оседали здесь, получая землю. Так на реке Щигор возникло село Троицкое (с 1779 года – город Щигры). Название города и речки произошло, по-видимому, от слова «щигор» — узкий бугор между оврагами. Местность и по сей день изобилует оврагами с крутыми склонами.
Начало будущему городу Щигры дала земляная крепость с четырьмя бастионами и стенами по 100 саженей каждая. Её называли «Кремль на Щигре».
В 1779 году по указу Екатерины II cело Троицкое получило статус города. В указе о присвоении городу герба говорилось: «Герб сделан такой для того, что в оном селении жители суть старинные воины, упражняющиеся в свободное время в хлебопашестве, чего ради в гербе, военное оружие с орудием хлебопашца соединено». В городе была одна церковь, одна водяная мельница и два питейных дома.
Среди известных жителей города можно отметить родственников писателя Аркадия Гайдара – Голиковых, которые занимались изготовлением прялок, за что имели уличное прозвище – Пряхины.
В 1894 году через Щигры прошла железная дорога, появился механический завод. Построенный в то время Троицкий храм сохранился до наших дней. В наши дни Щигровская артель резчиков знаменита по всей стране. Щигровские деревянные резные иконостасы, аналои и церковная утварь высоко ценятся в православных храмах.
В начале XIX века в Щиграх делали остановку все проходящие поезда для заливки воды в паровозные тендеры. Многие жители так или иначе были связаны с работой на железной дороге.
В неспокойном 1905-м году, 26 июня, в Щиграх родился Павел3 Григорьевич Кричевцов. Мы ничего не знаем о его родителях, но, без сомнения, матери страшно было рожать сына в то время, когда вокруг пылали усадьбы и войска штыками подавляли выступления бунтующих крестьян и железнодорожников.
Курская губерния в начале 20 века была одной из наиболее отсталых в России. Деревня разорялась и голодала. Местная промышленность могла похвастаться только производством сахара да водки. Центром революционных событий в губернии стала железная дорога, где был наиболее развитый пролетариат. Появились рабочие боевые дружины, совершавшие нападения и теракты. Щигровский крестьянский союз социалистов-революционеров стал одним из наиболее активных в Черноземье.
Детство Павла Григорьевича пришлось на период войн и революций. Войдя в возраст, он стал работать на железной дороге, где, по всей вероятности, работал и его отец. Работа была связана с разъездами. Павлу3 Григорьевичу приходилось часто бывать и в Воронеже. Вероятно, там он и познакомился со своей ровесницей Раисой3 Константиновной Душиной.
В семье Константина2 Дмитриевича и Анны2 Васильевны Душиных было четверо детей. Рая была старшей. Её сестра Мария3 родилась позже на три года. Следующим был брат Борис3 и самым младшим – Вениамин3, которого все звали Веней.
24 января 1924 года восемнадцатилетние Павел3 Кричевцов и Раиса3 Душина зарегистрировали в ЗАГСе города Щигры свой брак. К этому времени Рая3 успела закончить 4 класса церковно-приходской школы, а Павел3 совмещал работу на железной дороге с активной политической деятельностью и называл себя первым Щигровским коммунистом.
За пять лет в семье Кричевцовых родилось трое детей. Старшего сына назвали Валерием4, хотя в семье потом всю жизнь его звали Валюшкой, Валей, дядей Валей. Вскоре родился второй сын – Виктор4. А 10 апреля 1929 года появилась на свет дочка Галина4. Тогда же Кричевцовы сняли в Щиграх полдома в частном секторе. С хозяевами – это были три сестры-старушки «из бывших» – сложились тёплые взаимоотношения.
Младшая сестра Раисы3 — Мария3 Константиновна Душина вышла замуж за Болычева Петра3 Михайловича. Насколько известно, он рано лишился родителей и воспитывался в доме у своих тёток. Одна из тёток была инвалидом, хромала. Жили они в так называемом Старом городе – это пригород Щигров, утопающий в яблоневых садах. У Болычевых тоже был большой сад, и каждую осень они привозили яблоки своим родным в огромных количествах. Яблок было так много и такие они были вкусные, что никто не представлял себе жизни без яблок. Их было буквально некуда девать. В 1932 году Мария Константиновна родила первенца. Сына назвали Вячеславом4.
Вскоре Петр3 Михайлович стал курсантом Ленинградского Военно-морского училища имени М. В. Фрунзе, а после его успешного окончания в 1935 году остался служить в Ленинграде, куда забрал свою семью. В 1936 году в Ленинграде у Петра3 и Марии3 Болычевых родился второй сын — Адольф4 Петрович. Тогда никому не могло прийти в голову, что через несколько лет это редкое и красивое имя станет причиной многих обид и слёз.
Бабушка Анна2 Васильевна Душина жила с ними в Ленинграде, что позволило молодой маме двоих детей устроиться на работу машинисткой в управлении военно-морского флота и одновременно учиться. Мария3 окончила в курсы следователей, получила диплом о юридическом образовании. А Петр3 Михайлович успешно служил на флоте, стал капитаном корабля. Мария3 Константиновна очень гордилась тем, что её муж — самый молодой на корабле, но его назначили капитаном. Ему даже приходилось ходить на своём корабле за границу, откуда он привозил молодой жене красивые подарки. Для Советского Союза тридцатых годов это было почти чудом.
А семья Кричевцовых по-прежнему жила в Щиграх. Жили довольно скромно, но не бедствовали. Их младшая дочка Галя4 вспоминала, что по воскресеньям её посылали за булочкой, которую она с трудом могла донести домой не надкушенной. А за столом, раскладывая по тарелкам еду, всегда внимательно проверяли: поровну ли досталось? Галя любила приходить к своей бабушке со стороны папы. Та была очень ласковая и заботливая. Придёшь к ней и слышишь: «Ах ты моя хорошая!» и всё чем-то кормит внучку, что-то сберегла для неё. А Анна Васильевна, бабушка со стороны мамы, напротив, была женщиной властной, держалась важно, если не высокомерно. Обычно она приезжала в Щигры на лето. Жила в доме на улице Буденовской.
В те годы особым уважением в обществе пользовались военные. Даже младшие офицеры были неплохо обеспечены. Кроме денежных выплат им полагалось и материальное довольствие, часто недоступное для других граждан: продукты, отрезы сукна и многие другие дефицитные тогда товары выдавались по утвержденным нормам. Военная форма вызывала уважение, мальчишки мечтали о военной службе, а для большинства девушек брак с военным был желанной мечтой.
Виктор4 и Валя4 Кричевцовы гордились тем, что в семье есть военный летчик – их дядя, штурман бомбардировочной авиации Вениамин3 Константинович Душин. Дядя был немногим старше своих племянников. Он не был женат, в отпуск всегда приезжал в Щигры к своей сестре Раисе, привозил подарки и считал Кричевцовых своей семьёй. Племянники звали его “Веныч” и на зависть другим мальчишкам носили подаренные им пилотки.
Младшая из детей Кричевцовых – Галя4 в детстве была худосочной девочкой, как тогда говорили – малокровной. Братья же называли сестру не иначе, как “килькой”. Это не мешало ей хорошо учиться в школе, активно участвовать и в спортивных соревнованиях, и в художественной самодеятельности. Ярким образом врезались в память девочки овации школьного актового зала после того, как она – юная пионерка в алом галстуке – в соответствии со сценарием громко и прочувствовано воскликнула со сцены: “Спасибо великому Сталину за наше счастливое детство!”
Мечтой ребёнка было оказаться в пионерском лагере. Жизнь в палатках, без родителей, весёлые игры, пионерские костры по вечерам! Галя считала дни до отъезда. И вот, когда спортивные тапочки и новый мячик были уже сложены в походную сумку, по радио объявили про какую-то войну. Взрослые сразу перестали улыбаться и только отмахивались от вопросов про лагерь. А двенадцатилетняя девочка никак не могла понять, почему из-за какой-то там «войны» её лишают долгожданной радости!
Жизнь резко изменилась. Уже по выходным не покупали булочек. Павел3 Григорьевич, вернувшись вечером с работы и наскоро перекусив, уходил на сборы народного ополчения. По вечерам в Щигровском городском парке ополченцы учились ходить строем, держа на плечах палки вместо винтовок, маршировали и пели патриотические песни.
Военный лётчик Вениамин3 Константинович прислал сестре Раисе3 свой офицерский денежный аттестат, по которому она могла получать причитающиеся ему выплаты, а также несколько посылок с вещами.
Вскоре в Щигры приехала Мария3 Константиновна с сыновьями – Славкой4 и Адиком4. Ей каким-то чудом, буквально последним поездом, удалось уехать из Ленинграда накануне блокады .
Первые месяцы войны были очень тяжелыми. Армия терпела поражения на всех фронтах, потери оказались неожиданно большими. 15 июля 1941 года, всего лишь через 3 недели после начала войны, лейтенант Вениамин3 Душин не вернулся из боевого вылета на бомбардировщике ДБ-3. В тот день 207-й дальний бомбардировочный авиационный полк потерял 19 летчиков!
15 июля 1941 года самолет мл. л-та Бережного, где Вениамин летал штурманом, был сбит в воздушном бою над деревнями Кокотово и Копачи, Мстиславльского района Могилёвской области. Там крестьяне их и похоронили, а после войны их перезахоронили в братскую могилу в Мстиславле.
А в августе почти треть Балтийского флота и более двенадцати тысяч человек погибли при прорыве из Таллина в Ленинград. Среди них – Петр Михайлович Болычев, старший политрук, военный начальник транспорта.
Старшего сына Кричевцовых Валерия4 призвали в армию. Ему на тот момент еще не исполнилось 18 лет, однако было известно, что немцы угоняют с оккупированных территорий молодёжь на работы в Германию. Чтобы исключить такой риск, не достигших призывного возраста юношей отправляли в тыловые учебные части. Валю отправили сначала в Тамбов, а потом – в танковое училище в Самарканде.
Фронт приближался. В Щиграх заговорили об эвакуации. Павел3 Григорьевич не хотел отпускать семью. «Ну куда ты поедешь одна с двумя маленькими детьми!» — говорил он жене Раисе3. Однако, вскоре оказалось, что даже при желании уехать на восток непросто. Поезда переполнены, трудно получить документы на проезд.
В конце октября 1941 года в Курске была лишь одна стрелковая дивизия, сильно измотанная в предыдущих боях. В ней было не более 800 бойцов, и лишь 4 орудия, кочевавших по десятикилометровому фронту. В этих условиях курским ополченцам пришлось взять на себя основной груз ответственности за оборону города. В составе полков народного ополчения было до 3 500 бойцов. В руках у них были винтовки устаревших образцов и бутылки с зажигательной смесью. Эти люди защищали город ценой собственной жизни. Город Курск был оставлен противнику в ночь со 2 на 3 ноября 1941 года.
Старший из братьев Душиных Борис3 Константинович был инвалидом. Еще мальчишкой он играл с патронами и лишился пальцев на правой руке. Поэтому он не был призван в армию и продолжал работать в своей должности – начальником отдела кадров 14-ой дистанции службы пути Московско-Курской железной дороги. Ввиду немецкого наступления нужно было вывозить архив железной дороги, и ему поручили сопровождать спецвагон, где разместили сейфы с документами. И дали разрешение взять с собой семью — у Бориса3 была жена Катя3 и двое детей маленьких, Генка4 и Светка4.
Упускать такую возможность было нельзя! Сестры Раиса3 и Мария3 со своими детьми Виктором4, Галей4, Адиком4 и Славкой4, получив нужные документы и собрав какие-то пожитки, тоже погрузились в этот спецвагон.
Поезд часто бомбили, у немцев было полное господство в воздухе. Когда налетали бомбардировщики, поезд останавливался и люди разбегались вокруг, стараясь спрятаться кто где сможет: в стогах сена, в канавах, под кустами…
Ехали через город Горький на Киров и остановились в поселке Шахунья. Здесь, в каких-то удаленных от вокзала железнодорожных тупиках, стояли классные вагоны в которых жили эвакуированные из Москвы семьи железнодорожников. Раисе3 с детьми выделили купе в таком вагоне, так как её муж работал на железной дороге. А её сестра, которую все в семье звали тётей Марусей, не имела отношения к железнодорожному ведомству и снимала частную квартиру в пристанционном поселке. В это время очень пригодился продовольственный аттестат, который Раисе3 прислал брат-летчик Веня. В местном военкомате по этому аттестату выдали карточки на получение продуктов.
В июле 1941 г. райисполком Шахуньи прининял решение «О размещении эвакуированных по квартирам». Была установлена санитарная норма жилплощади для местных жителей – 4 метра на человека. Остальная площадь использовалась для эвакуированных. В годы войны численность населения Шахуньи за счет эвакуированных увеличилась в несколько раз, посёлок стал городом.
Рано утром Раиса3 Константиновна ходила на рынок за продуктами. Детей оставляла в вагоне или отправляла в ближайший лес собирать сухой хворост. На рынке за деньги ничего нельзя было купить, продукты отдавали только в обмен. Пригодились вещи брата Вени. Вот как рассказала об этом семьдесят лет спустя её дочка, Галина4 Павловна: «Мама брала наволочки, простыни и шла на рынок менять. То принесёт четверть молока, то – кастрюлю топлёнки… Деньги никому были не нужны, никто не хотел брать на рынке деньги. Перед эвакуацией каждая семья имела право получить мешок обдирной муки, зашитый. И мы такой мешок получили, 50 кг. Мама долго обжаривала муку на сковородке, и она становилась такой мелкой крупой, коричневой. Потом высыпала это в миску и заливала кипятком и получалась как каша, рассыпчатая. И вот мама, сварив эту «кашу», раскладывала по тарелкам и это называли “саломать”. А мы, дети, сидели вокруг. Она спрашивала: “Ну как, поровну я разложила?” А мы говорили – нет, здесь больше. Потом она разливала по стаканам то, что с рынка принесла и мы все это съедали.»
В декабре 1941 года Красная Армия провела успешное контрнаступление, фронт откатился на запад. Среди эвакуированных пошли разговоры о скорой победе и возвращении домой. Особенно стремилась назад Раиса3 Константиновна: ничего не зная о судьбе мужа, она торопилась начать его розыски. Как только в сводках сообщили об отступлении немцев под Курском, Раиса3 написала письмо старушкам, у которых они снимали в Щиграх квартиру. Быть может, они что-то знают, или слышали об ополченце Павле3 Григорьевиче, одном из бойцов курского ополчения?..
Не дожидаясь ответа на письмо, в начале весны 1942-го года, Кричевцовы и Болычевы отправились по железной дороге назад. Однако, в пути стало ясно, что они поторопились. Нестабильность на фронте не позволяла добраться до дома. Не доезжая до Воронежа, поезд остановился. Эвакуированных высадили в городке под названием Усмань.
Здесь надо было найти жилье и зарегистрироваться, чтобы получить возможность отоваривать продовольственные карточки. Сняли комнату на втором этаже частного домика в пригороде Усмани, утопающем в цветущих садах. При регистрации выяснилось, что у Марии3 Константиновны есть образование, и её сразу назначили комендантом местного госпиталя.
Фронт был совсем рядом, каждый день в большом количестве поступали раненые. Тётя Маруся быстро вошла в курс дела и освоилась с новыми для неё обязанностями. Не приходится сомневаться в том, что по своему характеру она идеально подходила для такой работы – была энергичной, решительной, умело пользовалась своими организационными способностями. С утра до ночи она решала многочисленные административно-хозяйственные вопросы.
А Раиса3 Константиновна, напротив, тяготела к дому и детям. Она вела хозяйство, готовила на всю семью. Сёстры прекрасно ладили, и дети их всё время были вместе.
Тётя Маруся устроила Виктора4, которому тогда было уже 15 лет, помощником кочегара в котельную госпиталя. Это позволило получить еще одну рабочую карточку на семью. У остальных были только “иждивенческие” карточки, по которым продукты выдавали по самым низким нормам.
Жили так месяц или дольше. Вернувшись вместе с Виктором вечером из госпиталя, тётя Маруся рассказывала, сколько раненых сегодня привезли. Сокрушалась, что некуда уже класть, что все коридоры заполнены койками. И совсем близко гремела непрерывная канонада, и было тревожно от неизвестности о будущем.
Вот воспоминания Галины Павловны об этих днях (стилистика сохранена):
«В очередной раз пошли мы со Славкой в госпиталь, понесли им еду. Приходим – и тётка мне говорит: “Забирайте свою еду и бежите скорее, пускай Раиса всё собирает. Немец пошёл в наступление, и все бегут, все бегут!” Потом она объяснила, почему так сказала: многие врачи стали бросать госпиталь, лишь бы ноги унести. А сама тётка с Виктором побежали в военкомат. И приезжают они на лошади. Белая молодая лошадь с телегой, но совсем замученная. А уже темнеет, и канонада уже близко звучит. И все это впопыхах…»
Этот рассказ можно услышать «вживую»:
Второпях покидали на телегу свой скарб, пятилетнего Адика посадили сверху и отправились неизвестно куда на восток. Дети (кроме Адика) уже могли идти пешком, а взрослые толкали телегу, помогая обессиленной лошади. Выехали из города в темноте, была тёплая летняя ночь, небо в звездах. Мимо сплошным потоком шли войска, занимая всю дорогу. Лошадь едва переставляла копыта. У Бориса3 Константиновича с семьёй была другая лошадь, более резвая. Они быстро укатили вперёд и пропали из виду.
Сёстры Раиса3 и Мария3 остались на дороге с четырьмя детьми и изнемогающей лошадью. В середине ночи лошадь упала, легла прямо на дорогу в упряжке. Виктор4 – теперь старший мужчина в семье – пытался её распрягать, хотя не умел этого делать. Дети рвали на обочине молодую траву, стараясь покормить лошадку. А армия всё шла мимо на запад, обгоняя беженцев. Проносились грузовики с солдатами и сёстры махали им руками — просили взять с собой, показывали детей. Но никто не останавливался.
Забрезжил рассвет. Оглянувшись вокруг, заметили невдалеке деревню. Раиса3 Константиновна пошла туда, чтобы попросить еды для детей. Вскоре вернулась и говорит: «За деньги ничего продавать не хотят. Надо открыть какой-нибудь чемодан и взять что-то из вещей. Постельное бельё, говорят, возьмут!» И пошла опять. Потом принесла какой-то еды и сказала, что деревенские предупредили: если немцы найдут у нас портреты Ленина, Сталина, то расстреляют всех. Галя со Славкой побежали к ближайшему оврагу и выбросили свои школьные портфели с учебниками, в которых были портреты вождей. Поток отступающей армии по дороге прекратился. Женщины и дети, одиноко сидящие у дороги рядом с умирающей лошадью, уже были уверены: вот-вот появятся немцы. Было очень страшно.
И тут пришло спасение в лице молодой деревенской женщины, проходившей мимо. Увидев картину безысходности, она сразу всё поняла и остановилась со словами: «Господи, что ж вы в поле-то сидите? Немец ведь вот-вот здесь будет! Да вас же сомнут здесь! Вот, моя деревня Верхняя Матрёнка отсюда недалеко, несколько километров. Я пойду, возьму тележку и с сыном вернусь. И хотя бы накормлю вас!»
Женщина ушла, но никто не верил, что она придёт обратно. Однако, через некоторое время она действительно вернулась с сыном Ваней, ровесником Виктора и с тележкой! На тележке даже было немного сена для лошади и какая-то еда для детей. Вещи сложили на тележку, маленький Адька взгромоздился сверху, и женщины отправились в путь с младшими детьми. А Виктора4 с Ваней оставили рядом с лошадью ждать, когда она отдохнет и сможет идти.
Добрались до деревни. Хозяйка быстро накопала картошки на своём огороде, поставила на стол молоко, масло, испечённый в русской печи хлеб. И говорит: “Живите, сколько хотите, а там видно будет!” Беженцы не верили своим глазам: можно было есть сколько влезет! И крыша была над головой.
В хате был земляной пол. Через сквозной проход в доме можно было выйти во двор. Одна половина дома была тёплая, другая – холодная. На холодной стояли лари, где хранился весь урожай: зерно, просо, и многое другое. Кроватей в избах не было, все спали на полатях. Главное в каждой хате – это печь. Все дома в деревне были под соломенными крышами, дворы обнесены изгородями из палок.
В приютившей беженцев семье кроме сына были две дочери – Любаша и Настёна. Так было принято в Верхней Матрёнке, что никого не называли обычными именами, а всегда использовали уменьшительно-ласкательные формы. Вечером приехали на отдохнувшей лошади сын хозяйки Ванятка и Виктор4. А немцы до Верхней Матрёнки так и не дошли.
У эвакуированных было постельное белье и даже перина с подушками – неслыханная роскошь для деревни. На ночь приносили в хату много соломы и застилали весь земляной пол. Сверху накрывали солому своими покрывалами и все рядком укладывались спать.
С приездом беженцев в деревне появилась единственная лошадь. Остальные давно были реквизированы для нужд армии. Алёнка отдохнула, отъелась и оказалась сильной молодой кобылой, которая сразу же придала особый статус семье эвакуированных. Приходят соседи и просят: «Не дадите ли нам лошадку сена привезти?» Вечером возвращают Алёнку, да в благодарность несут какую-то еду – ведро молока, мешок картошки или еще чего-то.
Молока в деревне было вдоволь – в каждом дворе коровы, а продавать молоко некому. Кроме того, когда война началась, с Украины гнали в эвакуацию скот. И даже птицу гнали своим ходом: гусей, уток. И вот, одно такое такое эвакуированное стадо оставили в этой деревне. Коров надо было доить, и все матрёновские бабы ходили в это стадо на ежедневную дойку, и не знали — куда девать молоко. Раиса3 Константиновна каждый день отправляла детей – Галю4 со Славиком4 – в это стадо с ведром. Там у них с радостью забирали ведро и полное надаивали с одной коровы.
Вечерами все были заняты сбиванием масла. В трехлитровую бутыль, которую называли «четверть», наливали молоко и по очереди трясли её. Потом доставали маленькие кусочки масла, соединяли в один большой кусок и опускали масло в ведре с холодной водой в погреб на хранение.
Магазинов вообще не было в деревне – все жили на собственном обеспечении. Никаких сладостей, конфет или сахара не было. Зато была сахарная свекла. Её ставили в печку, высушивали, и с этими сладкими кусочками пили чай. Через много лет Галя4 Кричевцова вспоминала, что ничего слаще этой свёклы никогда не ела.
Постепенно стали осваиваться с деревенской жизнью. Ни радио, ни газет там не было, сводки о положении на фронте приходили с большим опозданием. Но со стороны Воронежа постоянно была слышна канонада, а по ночам с западной стороны видно яркое зарево, отблески непрекращающихся взрывов и следы летящих снарядов на темном небе. При внешней размеренности жизни близость фронта постоянно давала о себе знать.
Вечерами, завершив свои дела, соседи приходили друг к другу на посиделки: поделиться новостями, поговорить о своих ушедших на войну мужчинах. С особенным интересом приходили соседи в дом, где жили эвакуированные: расспросить о городской жизни, подивиться на их странные привычки спасть на простынях и есть из отдельных тарелок.
Иногда кто-то из соседок вставал из-за стола со словами: “Ну, я пойду, покричу.“ Затем спокойно выходила в огород, по-задам – и там начинала плакать в голос: “Милый мой, на кого-же ты меня покинул? Сиротинушкой оставил, и как же мне жить-то без тебя, родимого… ” Все это сопровождалось слезами, плачем, криками. Позже она могла даже вернуться за стол и как ни в чем не бывало продолжать спокойную беседу. То с одной, то с другой стороны деревни доносились такие крики. Принято так было. И если кто-то из деревенских баб не «кричал», соседи могли осуждающе сказать: “Вот ведь, и не жалко ей своего, ни разу не покричала!..” Городским детям было непривычно и тяжело это слушать. Церкви не было в этом селе.
Однажды в деревне поняли, что фронт отдаляется. Зарево на западе стало постепенно гаснуть, звуки канонады постепенно становились тише. Люди стояли на улице и с надеждой смотрели в ночное небо, не веря себе. Может быть, кажется? Нет, точно, вчера было ярче! Радости не было предела! Но вместе с радостью вернулись и заботы. Первой задумалась Мария3 Константиновна: «Надо ехать в район. Иначе попадёт за то, что столько живём здесь, а я не встала на учёт!» Запрягли Алёнку в телегу, и тётя Маруся отправилась за 30 км в село Добринка, где были расположены органы местной власти.
Вернулась она вечером вся в слезах, и говорит: «Меня назначили председателем колхоза!» Я говорю им – «Какой из меня председатель?» — А они мне: «Мужчины в деревне ни одного нет, даже раненого. Вы – грамотный человек, и этого уже достаточно. Сможете хотя бы прочитать распоряжение, которое мы вам с курьером пришлём».
Всю ночь семья не ложилась спать, сидели–горевали. Тётка рассказывала подробности: «Я, говорит, пыталась им объяснить, что ничего не знаю о деревенской жизни, что и в деревне-то никогда не жила!» А мне отвечают: «Вам и не надо ничего знать, вам все скажут: когда сажать, когда сеять, когда убирать. Вы грамотный человек, а в деревне – ни одного грамотного нет, некому прислать отчет о работе. Даже писать не умеют. Поэтому согласно законам военного времени беритесь за работу, крепите тыл!» Лошадь Алёнка тоже была поставлена теперь на учёт и официально стала колхозной собственностью.
Опасения, связанные с новым назначением, не были пустыми страхами. Все понимали, что председатель колхоза своей головой отвечает за выполнение плана сдачи зерна и других сельхозпродуктов государству. Что планы спускаются сверху часто без учёта реальных возможностей и можно запросто получить статью «за саботаж», если с ними не справиться. Ясно было и то, что районному начальству был нужен в Верхней Матрёнке ответственный человек, которого в случае чего можно сделать «козлом отпущения».
Мария3 Константиновна рьяно взялась за дело. Спозаранку ей подавали легкий тарантас с откидным верхом. На козлах сидел Лёнчик, местный паренёк в лихо заломленной фуражке без кокарды, явно гордившийся своей должностью кучера. Лошадка Алёнка увозила председательшу на весь день в поля, где та раздавала наряды, считала трудодни, строжила деревенских баб. И постепенно у неё стало получаться. Самое главное, что Марии3 Константиновне удалось найти общий язык с колхозницами. После этого наладить полевые работы и разобраться с незнакомой отчетностью было уже не так трудно.
Своего племянника Виктора4 она оформила на работу заведующим деревенским клубом. Клуб в Верхней Матрёнке стоял пустой, никаких мероприятий там не проводилось с начала войны и организовать что-то было невозможно: кино не привозили, танцы тоже не устроишь: парней нет, одни подростки. Но у Виктора был баян, который ему подарил отец перед самой войной. И он самоучкой научился играть популярные песни из советских фильмов.
И вот что тётка придумала. Вечером она сажала Виктора с баяном на лошадь и увозила в поле. Днем работать в поле было нельзя, фронт был близко, часто летали фашистские самолеты. Увидят – начинают бомбить. А уже подходило время сенокоса, затем уборки урожая. И все работы делали по ночам. А Виктор всю ночь играл на баяне и вдохновлял людей на работу. Люди пели песни, и работа спорилась!
С уборкой урожая справились, сложили в закрома зерно, и оказались передовыми в районе. Тётю Марусю стали хвалить на всех уровнях, как образцового председателя.
Была только одна проблема у тёти Маруси, которую никак не удавалось решить. Она была небольшого роста с очень маленькой ножкой 33 размера. В Ленинграде Мария3 Константиновна носила туфельки на высоких каблуках и никакой другой обувью перед эвакуацией обзавестись не успела. Найти в деревне удобную обувь нужного размера, чтобы ходить по полям, тоже не представлялось возможным. Мария3 Константиновна всё время мучилась из-за этого, наматывала по пять портянок в сапоги, и сама же подсмеивалась над собою.
О дальнейших событиях рассказывает Галина Павловна, которой тогда было 13 лет:
«Как-то осенью приходит к нам женщина и говорит: “Я местная учительница. У меня очень хороший дом, лучший в деревне, рядом с клубом в центре села, под железной крышей. А я выхожу замуж в соседнюю деревню, там раненый вернулся с фронта, за ним надо ухаживать. А у меня еще сын на фронте и мне надо сохранить дом для сына. Может быть, вы согласитесь переехать в мой дом, чтобы он не стоял пустой не умирал постепенно? Там печка хорошая!”
Конечно, мы сразу согласились. Тем более, что уже зима подходила, на полу земляном на соломе спать холодно. Мы там перезимовали в деревне, и я там окончила 5-ый класс. Причем, так как я была городской житель, меня всюду выбирали. В председатели пионерской дружины, и на какой-то там пост в руководящих органах школы. А училась я хорошо, приехала со всеми пятерками, и меня всюду ставили в пример. Мы приехали туда в мае (1942 г) и уехали в ноябре следующего года. Прожили там полтора года.
Потом, когда узнали по сводкам, что Щигры освобождены, мама снова написала письмо хозяевам квартиры, у которых снимали в Щиграх. И пришёл ответ от них, что папы уже давно нет, что папа погиб. Мы эвакуировались 13 октября, а папа погиб в окопах под Курском, в ополчении, 6 ноября, меньше чем через месяц. Для мамы это было ужасно… После этого мама сказала: “Всё, уезжаем в Щигры. Я должна узнать все.” Тётка всё уговаривала: “Ну куда ты поедешь? Как будешь жить? Раис, здесь ты с ребятами сыта… У тебя полно еды. Ты приедешь туда, у тебя нет никакой специальности! Как ты там будешь?”
Город Щигры был освобожден от гитлеровских войск советскими войсками Воронежского фронта в ходе Харьковской наступательной операции 2-3 февраля 1943 г.
А Виктору уже пора было в армию идти, он 26 года, а это был уже 43-й. Мама говорит – его должны из Щигров взять, а не здесь. А если отсюда заберут, то нам будет еще труднее без него до Щигров доехать. Гале тоже в деревне нельзя учиться, она здесь всем пример, самая-самая, у неё одни пятерки, только потому что она приехала из города, а вернётся – будет отстающей в своей школе.
А тётка всё тянула, не отпускала. Мол, надо, чтобы мы вместе возвращались. Я, мол, буду работать, а ты – дом вести и ребят воспитывать. И тогда пришло письмо от Вали наконец, из Караганды. До этого нам отвечали, что ни в каких списках не числится. А Валя тем временем тоже слал запросы. Был тогда специальный комитет по розыску. И он нас в деревне разыскал. Это была радость для нас. Он был тогда в госпитале, контужен был.
В результате мы поехали в Щигры в октябре (1943 года). Уже учебный год, мама переживает, что я не учусь, отстаю. Но нужна лошадь, чтобы довести нас до Воронежа, откуда можно каким-то образом доехать до Щигров. Все лето мы кормили поросенка, наступили холода – его зарезали, засолили сало, мясо. Часть оставили тёте Марусе, часть взяли с собой. Наконец как-то лошадь организовали, и мы втроём поехали. Оставив тётку в большой обиде. А тётю Марусю не отпускают, говорят: как только появится кандидатура, мы Вас сразу отпустим…
И мы доехали до Воронежа. Вез нас на лошади Ваня Матыцин, сын той женщины, которая нас у дороги подобрала. И они были большие друзья – Ваня и Виктор наш. Ваня, пока мы жили там, все обращал на меня внимание. И всё говорил: «Ты моя невеста, Ты моя невеста…» И потом всё писал мне письма. И я ему писала. А потом Виктора забрали в Армию и его тоже. И он всё мне из армии писал… Но это – особая история.
Проезжаем Воронеж. Холодно, и меня уложили на повозку посреди вещей и укрыли всем, чем можно, потому что очень холодно было. А мне очень хотелось выглянуть. Воронеж был весь, на 100 процентов разбит, все здания, мне это врезалось в память.
Потом мы каким-то образом сели в товарняк. Наверное, был у нас какой-то документ от военкомата. И глубокой ночью мы приехали в Щигры. Вещи выбросили все из вагона. И мама говорит: я вас, ребята, здесь жду, с вещами. А вы идите домой, возьмите тележку у хозяев нашего дома, и приезжайте за вещами. Там и вещей-то оставалось всего ничего, но в руках не донести. Только продуктов много везли: и масло, и мясо, и сало и еще чего-то там.
И вот мы идем по родному городу – ужасное впечатление: все мало-мальски заметные здания разбиты, следы пожарищ. Но луна была яркая! И вот мы идем с Виктором: и говорим друг-другу: «Ой посмотри, посмотри… и это здание разрушено, и это!..» Город пустой, многие ограды разобраны, деревья срублены. Половина городского парка вырублено, потому что нечем было печки топить. Такой город ночью показался страшный, ужас! Собаки только всюду лают.
Нас полтора года не было дома. И вдруг мы слышим голос нашей собаки, которую мы оставили уезжая. Еще не доходя до дома, за углом, на другой улице мы слышим её голос. И Виктор крикнул: « Дезька, Дезька!» Я никогда не смогу забыть, как мчится к нам в лунной ночи наша собака лохматая! Два года нас не было! Как она бросалась на нас, как она радовалась, как она крутилась вокруг нас и всё прыгала, чтобы лизнуть, лизнуть! Не передать эту сцену! Два года собака нас не видела и издалека почувствовала наше приближение!
И мы приходим в наш дом, смотрим, наши два окна во двор заложены кирпичом и железом сверху заколочены. Стекла выбиты, рамы выбиты. Хозяйками там были хорошие старушки, мы у них с моего рождения жили. И мы стучим, а они спрашивают — «кто там?» Виктор говорит – это я, Виктор, открывайте! Пожалуйста!
И вот мы входим в дом, три старушки нас встречают. Одна старее другой. Повисли на нём: «Витечка!» Плачут, слезами обливаются. А я стою, и никто на меня внимания не обращает. И я не могу понять, почему они Виктора душат в объятиях, а я стою у порога никому не нужная. И наконец, когда они его уже оттискали, они говорят: «Витечка, а что это за барышня с тобой?» (Потом они признались, что думали – может это уже и жена Виктора?) – Да ведь это Галюшка! – Как ? Оказалось, что на сельских хлебах я так отъелась, так выросла! Была такая “килька”, чуть ли не дистрофик, а вернулась такая большая и крепкая! Когда они это поняли, то стали и меня тискать, обнимать и всё говорили, что не им верится, что это я».
Этот рассказ можно услышать «вживую»:
После возвращения в Щигры Виктора4 почти сразу забрали в армию. К этому времени у него была закончена десятилетка и его зачислили в лётное училище. Он ведь с детства мечтал стать лётчиком по примеру своего дяди Вениамина3 Константиновича, и эта мечта сбылась. Пока Виктор4 учился в лётном училище, война успела закончиться, и воевать ему не пришлось. Виктор4 Павлович получил назначение на Дальний Восток, где женился. Позже переехал с семьёй в Белоруссию, в город Витебск. Сейчас там живут его дети и внуки.
Марию3 Константиновну Болычеву отпустили с должности председателя колхоза лишь год спустя, когда в Верхнюю Матрёнку вернулся грамотный местный уроженец, потерявший на войне ногу. Её старший сын Вячеслав4 Петрович впоследствии сделал карьеру военного.
Младший Болычев – Адольф4 Петрович – пошел по стопам отца и стал капитаном дальнего плавания. Историю этого удивительного человека никто не сможет рассказать лучше, чем его сын. В кратком очерке «2827 слов о моем Отце» яркая, незаурядная личность капитана Болычева раскрывается полнее, чем можно выразить в иной обширной биографии.
Старший сын Раисы Константиновны Валерий4 Павлович Кричевцов был танкистом, прошел всю войну, женился. Его потомки живут в Москве и подмосковье.
Галина4 Павловна Кричевцова окончила среднюю школу в Щиграх. Полуразрушенный город медленно восстанавливался. Девочка видела, как по улицам ходит группа людей, возглавляемая архитектором. Именно он решал — что где и как строить, давал указания, а остальные записывали всё это в блокноты. Глядя на эту сцену, Галя твердо решила стать строителем, и после окончания школы поступила в Харьковский инженерно-строительный институт. О дальнейшей её судьбе – в следующей главе.
